ТЕНДЕНЦИИ >> ЭКОНОМИКА ЕС

Зона евро: ужасный конец, или ужас без конца?

Автор: Чигрин Анатолий Дмитриевич

Кризис "зоны евро" набирает обороты. Проблемы возникают уже у крупнейших, и до того вполне себе успешных стран. Становится все более очевидным, что проблемы эти связаны не столько с конкретными странами, сколько с общей валютой как таковой.

Как развивались бы события в Греции, будь у нее старая добрая драхма? На фоне обострения долгового кризиса курс драхмы упал бы автоматически. Это означало бы автоматическое уменьшение (обесценение) завышенных госрасходов при сохранении их номинальной величины в драхмах. Внутренний спрос в национальной валюте в этом случае практически не страдает. Покупательная способность снижается только за счет удорожания импорта. Доходы сервисного, ориентированного на внутреннее потребление сектора в национальной валюте страдают значительно меньше. Обесцениваются они только с точки зрения мировых рынков, что и внутреннему производителю, и фискальным органам, в общем-то безразлично.

При этом все экспортные товары и услуги в мировых валютах либо дешевеют, с неизбежным повышением спроса на них, либо остаются на том же уровне, но резко растет их рентабельность. И то и другое означает рост конкурентоспособности, инвестиционной привлекательности и, как следствие - экономический рост - основу преодоления кризиса. Национальный доход автоматически перераспределяется в пользу экспортного сектора, налоговые поступления растут.

Что происходит в рамках единой валюты? Правительство вынуждено урезать госрасходы. Это означает увольнение одних, и сокращение зарплат другим. Эти меры редко вызывают восторг населения и укрепление поддержки правительства. Акции протеста как правило наносят значительный экономический ущерб и не способствуют росту экономики. Слабое правительство обычно склонно к популистским решениям в ущерб рациональным.

Но это наименьшие из потерь. Сокращение госрасходов в номинальном выражении означает сокращение внутреннего спроса и доходов сервисных отраслей. С неизбежным сокращением налоговых поступлений и обострением долгового кризиса. Производители экспортных товаров и услуг при таком сценарии как минимум ничего не выигрывают: соотношение цен на внутренние и импортные продукты остается прежним.

Разумеется, рано или поздно рынок все утрясет: безработица и снижение доходов понизят стоимость рабочей силы и издержки внутреннего производства. Снижение спроса позволит снизить цены на его продукцию и конкурентоспособность вырастет. И, может быть, возникнет экономический рост, который позволит преодолеть долговой кризис.

Но снижение номинальной цены на внутреннюю продукцию означает дефляцию, которая дурно влияет на экономическую активность вообще, и рост в частности. На какое время затянется состояние дефляции и, следовательно, депрессии - никто не скажет. Однако, независимо от того, получаем ситуацию стоматологических манипуляций через задний проход.

Надо признать, сокращение налоговых поступлений происходит и в том, и в другом случае. В первом за счет снижения стоимости национальной валюты, во втором - за счет сокращения налоговой базы. Но благоприятность экономических условий, инвестиционная привлекательность при этом меняется в противоположных направлениях. Не будь Греция в зоне евро, не было бы у нее кризиса.

Разумеется, все это касается не только Греции. Во всей мировой экономике описанный механизм валютных курсов служит автоматическим регулятором жизнеспособности экономик и государств. Не только по состоянию долгов. Долги - один из нескольких факторов, определяющих сотояние экономики. Не меньшую роль играют экономический рост, динамика производительности труда. В общем и целом, если экономика страны растет быстрее среднего, растет ее валютный курс. Если темпы роста низкие, валютный курс снижается.

Включение в единую валютную систему многих стран с разными темпами и потенциалом развития, означает отключение от автоматического рыночного регулирования, и переключение в "режим ручного управления". Примером такого управления может служить любое государство с достаточно дифференцированными по уровню развития или экономическим условиям провинциями. Средствами выравнивания положения могут служить как дифференциация налогового режима, так и различные дотации.

Пока "ручное управление" не действует, или недостаточно эффективно, условия в "системе" усредняются. В результате преимущества получают быстро растущие или беспроблемные с точки зрения долгов страны. А для отстающих условия ухудшаются, замедляя и без того скромный рост. В Европе не было даже попытки включения "ручного управления". Существующие механизмы перераспределения ЕЭС ориентируются на иные цели, и зависят от иных критериев. Поэтому для нее проблема не в Греции: выйдет Греция, проблемы будут с другой страной. Неизбежно.

Насколько сильным должно быть это "управление", насколько значительные средства должны перераспределяться для компенсации отставания - вопрос сложный, и однозначного ответа пока не имеющий. Отсутствуют объективные критерии масштабов вмешательства и индикаторы необходимости. Не есть ли это очередной пример "пагубной самонадеянности", когда люди в очередной раз решают, что их разум и воля позволят управлять экономикой эффективней, чем законы экономики? История учит тому, что ничему не учит?

Долговой кризис - отражение более общей проблемы бюджетной дисциплины. Общая валюта - это своеобразный общий котел, из которого каждый черпает индивидуально, а расплачиваются все солидарно (ответственность - коллективная). Соблазнов по этой причине достаточно. Стойкость к этим соблазнам зависит от национального менталитета и политических традиций, которые в разных странах сильно отличаются.

С этой точки зрения более жизнеспособными могут быть объединения стран с минимальными культурными и экономическими различиями. Это самая очевидная проблема, работа с которой начата довольно давно. Но критерий "близости", актуальный на первой стадии создания зоны евро, чем дальше, тем больше игнорировался. Хотя «близость» сама по себе противоположность интересов не снимает, только снижает остроту противоречий. Объективные противоречия рано или поздно дадут о себе знать.

Сторонники сохранения зоны евро утверждают, что последствия выхода даже отдельных небольших стран для экономики Европы будут иметь катастрофические последствия. Но здесь, похоже, тот случай, когда выбор находится между ужасным концом, и ужасом без конца. Стоят ли эти проблемы довольно незначительного выигрыша в издержках на обмен валюты?

Читайте также:

- Перспективы экономического роста России.

Чигрин Анатолий Дмитриевич
email: chigrin@yandex.ru www: chigrin.narod.ru

ТЕНДЕНЦИИ >> ЭКОНОМИКА ЕС

Евро десять лет спустя: скептики тоже ошиблись

Евроскептики оказались правы, утверждая, что Великобритании лучше держаться от евро подальше, но предложенные ими варианты тоже не внушают доверия.

В начале года я обычно расчищаю свои завалы и, среди прочего, избавляюсь от старых газет, журналов и прочей застарелой печатной продукции. На этот раз я наткнулся на памфлет с кричащим названием “ЕС 2010: оптимистичный взгляд в будущее”, написанный Чарльзом Грантом, директором Центра европейских реформ, в 2000 году. В нем описывался расцвет Европы, частью которой, по его мнению, к 2005 году должна была стать и Великобритания. И вот минуло 10 лет с тех пор, как на свет появились банкноты и монеты Еврозоны - 1 января 2002 года они были запущены в обращение, под всеобщее ликование и восторг. Увы, сегодня памфлет Гранта выглядит несколько оторванным от жизни. Ангела Меркель, Николя Саркози и Дэвид Кэмерон, выступая с новогодним обращением, вынуждены были делать хорошую мину при плохой игре и пытаться сбалансировать мрачную реальность оптимистичными прогнозами на будущее. Конечно, в ретроспективе легко критиковать любые прогнозы, однако, не будем опускаться до того, чтобы самоутверждаться за счет чужих ошибок. Высмеивание прогнозов Гранта вовсе не входит в мои цели. Напротив, хочется обратить внимание на некоторые удивительно точные и проницательные прогнозы, сделанные еще в 2000 году! Некоторые из них сбылись - например, он называет европейского министра финансов и внешней политики “г-жа CFSP” (CFSP - Общая внешняя политика и политика безопасности), хотя в те годы еще и слыхом не слыхивали о Леди Кэти Эштон (баронесса Кэтрин Эштон назначена верховным представителем ЕС по международным делам в 2009 году). Кроме того, Грант указывает на необходимость более жесткой бюджетной координации и дисциплины в Еврозоне, и в этом он прав как никогда!

Евроскептики, конечно, изрядно поглумились бы над этой брошюрой, чтобы лишний раз доказать свою правоту в том, что евро это зло. Но могут ли они предложить взамен что-нибудь адекватное и заслуживающее доверия? Нет. Некоторые хотят, чтобы Британия превратилась в “Швейцарию с ядерным оружием” на периферии ЕС; других уверены, что она должна присоединиться к Североамериканской зоне свободной торговли, со Штатами во главе; кто-то предлагает Великобритании вспомнить свое империалистическое прошлое, упуская из виду тот факт, что Индия сейчас прекрасно себя чувствует и без покровительства королевы. Есть и те, кто выступает за протекционизм, и предлагает отгородиться от остального мира высоким забором. А что, Северной Корее, например, осадное положение никак не мешает радоваться жизни....

Следует отдать должное Тони Блэру, Питеру Мандельсону и всем остальным сторонникам евро: они всегда утверждали, что хотят присоединиться к “успешной Еврозоне”. Такой же позиции придерживались осторожный Гордон Браун и Алистер Дарлинг, а вот Эд Боллс всегда был настроен скептически и заслуживает аплодисментов за свои “пять тестов” конвергенции фунта и евро, которые помогли уберечь Великобританию от валюты с шатким фундаментом и неверной реализацией. Между тем, либерал-демократы, наиболее ярые сторонники немедленного вступления в зону евро в самом начале ее существования, сейчас предпочитают не высовываться. Только лишь Ник Клегг недавно очень эмоционально сокрушался о том, что Британия не присоединилась к евро в свое время, и Дэнни Александр отметил, что экономика страны выиграла бы, если бы перешла на евро по более выгодному курсу. Пэдди Ашдаун навлек на себя гнев читателей Таймс за свое смелое предположение о том, что участие Великобритании в Еврозоне с первых дней помешало бы Германии и Франции нарушить свои собственные правила дефицитов (не более 3% от ВВП), задолго до того, как это сделала Греция.

Немногие энтузиасты готовы признать свою ошибку. Один из них - бывший редактор The Financial TImes Эндрю Говерс, который в прошлом году написал об “ошибочности модели единой валюты, которой управляют ужасно неумело”, при этом он также добавил, что немцы крайне неохотно отказались от своей марки. Главным агитатором за единую валюту была Франция, которой хотелось подрезать крылья набиравшей мощь объединенной Германии. Евро был нужен, чтобы скрыть силу Германии и слабость Франции - сейчас это очевидно. Скептики, склонные к теплым воспоминаниям о победе в двух мировых войнах, как правило, игнорируют такие неудобные факты, как исторически укоренившееся предубеждение о том, что Германия всегда затевает недоброе.

Прошлым летом, примерно в то время, когда член парламента Эндрю Дафф, еще один ярый проевропейский федералист, доводил до совершенства свою прозу (“правильный федеральный бюджет Европейского Союза поможет сократить фискальное давление через снижение затрат”) в буклете, призывающем к более тесной европейской интеграции (в том числе и Британию), журналисты Питер Оборн и Фрэнсис Вивер готовили свой буклет для Центра политических исследований, основанного Тэтчер. С броским заголовком “Виновный”, этот буклет должен был деморализовать всех сторонников европейской интеграции во всех партиях, и, таким образом, повторить успех одноименного собрата, в котором Майкл Фут обвинял всех склонных к миру политиков. Дело было летом 1940 года, когда на смену правительству Невилла Чемберлена пришла межпартийная коалиция Черчилля, полная решимости воевать с Гитлером. Наспех написанный, чрезмерно гиперболичный и не всегда точный “Виновный” образца 1940 года, умалчивал о болезненном выборе, стремлении народа к миру, неуместной вере Лейбористов в “коллективную безопасность” Лиги Наций, не говоря уже об эксцентричной биографии самого Черчилля. И тем не менее, более 20 лет позиция Фута отражала общепринятую точку зрения. Просто было удобно и выгодно пинать миротворцев. В 2012 году складывается аналогичная ситуация.

Творение Оборна и Вивера написано очень живо, хоть и ориентируется в основном на евроскептиков с Вестминстера и Флит стрит. Продвигая романтическое представление о том, что противники единой валюты были в меньшинстве, считались маргиналами и выступали в роли козлов отпущения, точно так же, как сторонники Черчилля в 1938 году, авторы отмечают злобные нападки на проевропейские институты, такие как Financial Times, Британская конфедерация производителей (CBI) и ВВС. Оборн и Вивер, как и все либерал-демократы и лейбористы в течение последних 15 лет, постарались втоптать в грязь таких политиков Тори, как Крис Паттен и Сэр Ричард Ламберт, который покинул свой кабинет редактора в FT, променяв его на кабинет главы CBI, конфедерации толстосумов, откуда заявил (совершенно бездоказательно) о том, что евро нужен не только крупной промышленности, но и малому бизнесу. На скамью “Виновных” отправили и главу Управления финансовыми услугами Адэйра Тернера, авторов колонок, таких как Филлип Стивенс из FT, Уилл Хаттон из Observer, Дэвид Эронович из Times, Хьюго Янг из Guardian.

Все они поддерживали то, что сейчас представляется нам как величайшая политическая ошибка современности, “самая полная и сокрушительная победа” гонимых ранее евроскептиков, людей, которые предвидели практически с пророческой точностью, как и почему евро приведет Европу к финансовым разрушениям и социальному коллапсу. Оставим пока неудобный факт, что этот евро-армагеддон еще не наступил, а также то, что за 10 лет основные издания, равно как и скамейка лидеров в партии Тори несколько раз сменили владельцев и, соответственно, свои позиции по евро-вопросу. Но так ли уж точны евроскептики в своих пророчествах? И тогда и сейчас? Или Грант и Дафф все еще цепляются за призрачную надежду на то, что Меркель и Саркози все-таки выдадут долгожданный план спасения? Между тем, именно Джон Мейджер, который тоже не заслужил одобрения (как неправедный евроскептик), сделал все возможное, чтобы примирить Британию с евро. На саммите в Маастрихте в декабре 1991 года он мастерски увильнул от присоединения Британии и зоне евро и - по просьбе своих “коллег” из кабинета министров - заблокировал новое “социальное положение” договора о защите прав рабочих.

То, что континентальным католикам-консерваторам казалось “социальной солидарностью”, рейнской экономической моделью, которая доброй и правдой служила Боннской республике, для островных Тори выглядело как кабинетный социализм. Только шесть членов парламента от партии Тори, включая ветерана Джона Биффена, но без главного скептика 2012 года Билла Кэша, голосовали против предшествовавшего Маастрихскому договору заявления Палаты Общин в поддержку Мейджера в 1991 году. После серии компромиссов и добровольных отказов, Тори присоединились ко всеобщей похвале интуиции Мейджера и его стальным ноткам. Так писал Ньюго Янг в 1998 году в своей книге “Благословенный план”, посвященной сложным взаимоотношениям Великобритании и Европы с 1945 года. “Мейджер одержал классическую победу, как по учебнику”, писал брюссельский корреспондент Telegraph, Борис Джонсон, бывший проевропеец, который сейчас делает карьеру, развенчивая евро-мифы. “Однозначная победа”, - заявили в Murdoch Times. “Евро, однажды, может стать валютой, достойной внимания”, - утверждали в Mail.

И все же, спустя год, Мейджер оказался в опале. Что случилось? Сначала, в 1992 году он победил на выборах, вопреки ожиданиям. Он отказался полностью исключить возможность участия Великобритании в зоне евро. Затем датчане проголосовали против Маастрихского договора (после незначительных уступок они сказали да), выпустив из бутылки британского джина референдумов - при поддержке Тэтчер и денег ее старого приятеля Джимми Голдсмита. Теперь стало модным обвинять в предательстве тех, кто утверждал, что за суверенитет парламента означает, что парламент принимает решение по определенным вопросам, а не избиратели путем всенародного голосования, которое ранее привело к возникновению довоенного фашизма. Блэр и Браун, напуганные острым языком Тори, не спешили твердо отстаивать свою позицию по европейскому вопросу, как, впрочем, и по всем другим. Кампания за референдумы, в конечном счете, вылилась в Акт Европейского Союза (2011), предложенный Уильямом Хогом, чтобы гарантировать голосование по всем будущим договорам ЕС, подразумевающим передачу власти от Британии в ЕС.

Но дома Хога и Кэмерона ждал сюрприз, традиционный для оппозиционных партий: они хотели референдума по уже принятым решениям (Хог - по Маастрихскому договору в 1992 году), и по будущим, но не по текущим. Если либерал-демократы хотят помочь Меркель укрепить централизованные силы ЕС, чтобы спасти евро от краха в 2012 году, они не станут рисковать и проводить референдум сейчас, после десятилетий использования Европы в качестве козла отпущения и прикрытия неудач внутренней политики. В этой ситуации даже референдумы о входе или выходе из Евросоюза казались нежелательными. Никто в Брюсселе не запрещает британским экспортерам торговать с Китаем: но Германия знает свое дело, и знает, как подойти добиться от Британии послушания. Это вовсе не значит, что евроскептики ошибались по ключевым вопросам. Они были правы в том, что одна валюта на всех, от Донегола до Афин до добра не доведет. Неуклюжий политический инструмент, завернутый в экономическую оболочку с самого начала был обречен на неудачу, хотя мало кто предполагал, даже в теории, что в рамках Маастрихского договора с условием о 3% дефиците, возникнет проблема суверенного долга, которая, по сути, и запустит механизм уничтожения евро.

Немногие понимали это. Бывший министр иностранных дел от Лейбористов, а сейчас беспартийный член парламента Лорд Оуэн, долгое время выступал в поддержку ЕС, но против евро. Его позицию отражают высказывания таких скептиков как Питер Лилли: “В мировой истории еще не было валюты без правительства, которое могло бы ею управлять”. Иными словами, валютному союзу нужно централизованное правительство, чтобы перенаправлять деньги из богатых регионов в бедные в тяжелые времена, как Вашингтон направляет прибыли Теханса в Массачусетс и наоборот. Но ни левым социалистам ил евроскептикам из числа новых лейбористов, ни сторонникам свободных рынков из числа Тори не удалось создать модель, которая бы решала фундаментальные проблемы стареющей Европы, вынужденной конкурировать с молодой и энергичной Азией. Блэр и Браун правили в период формирования и схлопывания огромного пузыря в банковском секторе, пузыря, которым почти никто не управлял, как того и хотели Тори-скептики, ненавидящие “жесткий контроль” Брюсселя.

Европейский центральный банк во Франкфурте и Федрезерв в США допустили множество одинаковых ошибок и заплатили за них высокую цену. Британия сохранила контроль над своей валютой, но тем не менее, в 2011 году многие экономики Еврозоны, в первую очередь, Германия, показали лучший результат, чем экономика Великобритании, и в 2012 году они останутся впереди. У нас свои проблемы с дефицитом, долгом, вялым ростом и нехваткой демократии, но они удивительно похожи на проблемы остальной Европы. Евро может разбиться об упрямство Германии, требующей больше ужесточения, больше консолидации, больше самоистязаний. Но центральные страны, вероятно, сумеют приспособиться и выжить. Призывая Еврозону сплотиться теснее вокруг Германии, Кэмерон и Осборн, фактически, дают добро на то, чему Великобритания сопротивлялась на протяжении 500 лет: на формирование великой европейской силы по ту сторону Канала. В этом случае, евроскептики и их почитатели вновь окажутся перед старыми дилеммами и непростыми выборами о том, как строить взаимоотношения Великобритании с ближайшими соседями - и всем миром. Наступает непростой год, может быть, сейчас стоит отказаться от недалекого триумфализма и кидания камней в один огород, а всем проявить немного смирения?

Подготовлено Forexpf.ru по материалам The Guardian


ТЕНДЕНЦИИ >> ЭКОНОМИКА РОССИИ

Конкурентоспособность России в международных рейтингах: 10 лет спустя

Начало года заставляет не только строить прогнозы на будущее, но и подводить итоги. При этом итоги не только прошедшего года, но и всего десятилетия, которое, по преобладающим оценкам, было особым периодом в мировой экономике – периодом быстрого роста благосостояния, финансовых рынков и пузырей, и одновременно периодом тяжелейшего глобального кризиса.

Эта противоречивость отчетливо проявляется и в отношении России, которая, с одной стороны, за 2000–2010 гг. практически удвоила подушевой ВВП в валютном выражении и сократила разрыв с уровнем производительности труда в США (с 75% до 60%(см. сноску 1)), но, с другой, одновременно отстала и от пелетона стран-лидеров по уровню накопления инновационного потенциала, что хорошо видно при анализе межстрановых рейтингов. А в них хорошо прослеживается, что положение России не соответствует ее базовому потенциалу, высокий уровень которого определяется большим внутренним рынком, а также тем, что она наделена не только природными ресурсами (они есть и у Бразилии, и у Китая, и у Южной Африки), но и весьма качественной рабочей силой.

Если же посмотреть на рейтинги, которые, по замыслу их создателей, говорят не о прошлом и настоящем, а о будущем, то перспективы экономического выживания России в новом мире в статусе «перспективного гиганта» – под большим вопросом. Впрочем, если взглянуть на рисунок 1, то видно, что темпы роста российской экономики в 2000–2010 гг. не были сверхвысокими по сравнению со странами-конкурентами, а в целом соответствовали уровню ее развития, а провал ВВП в 2009 г. на 8% убрал все «сливки».

Рис.1 Среднедушевой ВВП по ППС в 2010 г. (тыс. долл.) и его среднегодовые темпы прироста в 2000-2010 гг. (в %)

Факторы конкурентоспособности России Источник: WEF: The Russia Competitiveness Report 2011.

Рейтинг экономической свободы

12 января 2012 г. исследовательским центром Heritage Foundation был опубликован ежегодный рейтинг стран с точки зрения экономической свободы (сноска 2). Как и в прошлом году, Россия набрала в нем 50,5 баллов из 100 при среднем в мире в 59,5 баллов. Заметим, что государства, получившие оценку ниже 50 баллов, рассматриваются центром уже как «несвободные». Наша страна находится на 144-м месте, замыкая список «преимущественно несвободных» экономик и отставая не только от Китая (138-е место), но и от Бразилии и Индии, занимающих соответственно 99-е и 133-е места в рейтинге экономической свободы. По результатам последнего десятилетия ситуация в России не показала сколь-либо значимого улучшения. Индекс экономической свободы в этот период колебался на уровне 50–51 баллов.

Рейтинг конкурентоспособности IMD

Согласно исследованию IMD, в 2011 г. Россия занимала 49-е (из 59 стран) место в рейтинге конкурентоспособности (сноска 3) стран мира. В 2001 г., по данным рейтинга IMD, наша страна занимала 43-е место – такое же, как и в 2011 г., без учета новых стран, вошедших в рейтинг позднее. Индия и Китай за рассматриваемый период не только находились выше, но и показывали лучшую динамику: так, Индия поднялась на 10 позиций (32-е место в 2011 г.), Китай – на 7 (19-е место). Лишь Бразилия оказывалась в рейтинге ниже России, и то лишь два раза за десятилетие – в 2004 и в 2007 гг. Впрочем, эта страна за 11 лет в целом опустилась на 4 позиции до 44-го места.

Такие оценки социальной и институциональной среды (компонент эффективности государства по IMD), как достаточность защиты личной безопасности и частной собственности, честность судебной системы, политическая стабильность, прозрачность государственной политики, отсутствие бюрократии и коррупции для России гораздо ниже, чем для Бразилии, Индии или Китая.

Что касается бизнес-среды новости также неутешительны, легкость ведения бизнеса в стране также крайне низка, а законодательная поддержка создания фирм за 10 лет улучшилась незначительно. Утечка мозгов из России препятствует конкурентоспособности экономики гораздо сильнее, чем в других странах БРИК, а по способности привлекать иностранных специалистов страна опустилась с первой на последнюю позицию по сравнению с остальными быстроразвивающимися странами. При этом большинство этих и других показателей в стране за десять лет скорее снизилось или осталось на прежнем, низком уровне.

Рейтинг глобальной конкурентоспособности WEF

Согласно рейтингу Всемирного экономического форума (WEF) за 2011–2012 гг. страна занимает 66-е (из 142) место. Россия оказалась позади не только развитых, но и многих развивающихся стран – в частности, других членов БРИК. За период с 2005 г., когда методология расчета индекса глобальной конкурентоспособности WEF значительно изменилась, Россия, находившаяся среди стран БРИК на 3-м месте после Индии и Китая, ухудшила свое положение по отношению к Бразилии и переместилась на последнюю позицию. За это время Китай, наоборот, вошел в 30-ку наиболее конкурентоспособных стран. С 2000 по 2004 гг. Россия занимала самые низкие места в четверке по индексам конкурентоспособности для роста и для бизнеса WEF – аналогам современного индекса глобальной конкурентоспособности. Само значение индекса глобальной конкурентоспособности для России последние три года находится на неизменном уровне в 4,2 (из 7) балла – рост на 0,1 балла с 2005 г.

При этом, если обратиться к рисунку 2, Россия по уровню среднедушевого ВВП заметно (от 1,5 до 5 раз) выше партнеров по БРИК, а значит их институты (правила игры) ей скорее всего не подходят. По уровню почасовой производительности труда Россия тоже выше (в 2–5 раз), а вот эффективность зарплат («зарплатоотдача») в ней заметно (в 2 раза) ниже (сноска 4). Это значит, что для того, чтобы удержать уровень жизни от падения, России, по мнению экспертов ВЭФ, необходимы модернизация и инновации.

Рис.2 Факторы конкурентоспособности России, стран БИК и ОЭСР в рейтинге конкурентоспособности WEF

Факторы конкурентоспособности России, стран БИК и ОЭСР в рейтинге конкурентоспособности WEF
Примечание: с помощью серого цвета отражено изменение количества стран, рассматриваемых WEF.
Источник: WEF: The Russia Competitiveness Report 2011.

С этим нельзя не согласиться, но опираясь лишь на пенсионеров, силовиков и экспортеров сырья прорыва не осуществишь. Без нового креативного класса, который в последние 10 лет пришел на смену «гэлбрэйтовской техноструктуре», не обойтись.

Сноски:
1) По уровню почасового ВВП по ППС, база данных Международного института управленческого развития (IMD).
2) Индекс экономической свободы определяет степень правительственного вмешательства или воспрепятствования производству, распределению и потреблению товаров и услуг (за исключением необходимых для поддержания самой свободы) и рассчитывается на основе 4 групп показателей: главенства закона, вмешательства
3) Рейтинг конкурентоспособности IMD отражает способность государственных систем управления создавать конкурентоспособную среду и благоприятные условия для предпринимательской деятельности. Итоговая оценка в нем складывается из оценок параметров экономики, эффективности государственного управления и бизнеса, уровня развития инфраструктуры.
4) Речь идет фактически об абсолютном уровне удельных трудовых издержек. В силу отсутствия достоверной статистики об уровнях заработной платы в Индии и Китае мы пока полагаемся здесь на экспертов WEF: см.The RussiaCompetitivenessReport, 2011, p.5.

Валерий Миронов, Дарья Авдеева, Центр Развития


Прыг: 027 028 029 030 031 032 033 034 035 036 037
Шарах: 100