ТЕНДЕНЦИИ >> НЕФТЬ, ТЭК

Румынский маршрут

Крупнейший центральноазиатский нефтедобытчик Казахстан заинтересован в строительстве нового нефтепровода в Европу через Кавказ с выходом на румынский трубопровод Констанца-Триест. Об этом заявил президент Казахстана Нурсултан Назарбаев после встречи со своим румынским коллегой Траяном Бэсеску.

Мы с господином президентом Румынии говорили о том, что было бы неплохо открыть новый маршрут транспортировки через кавказский коридор, то есть.. Каспий в Баку, через Азербайджан в Грузию, Черное море и дальше танкерами до Румынии", - сказал Назарбаев, подчеркнув, что президенты двух стран договорились о совместной работе в этом направлении и дали поручения соответствующим нефтяным компаниям.

В данном случае Румыния для Казахстана действительно является некоей "стартовой площадкой" в Европу. Сейчас между Румынией и Италией проектируется трубопровод Констанца-Триест, по которому казахская нефть и может пойти дальше в Европу, в случае если будет принято решение о строительстве нового нефтепровода. Можно всем поработать над тем, чтобы проложить новый нефтепровод между Каспием и Черным морем, построить терминал, построить порт, чтобы мы могли подойти к нефтепроводу Констанца-Триест", - подчеркнул Назарбаев.

Намерение главы Казахстана проработать "румынский маршрут" транспортировки своей нефти означает еще большую дистанцированность этой республики от России. Сейчас это среднеазиатское государство добывает в год 70-80 млн тонн нефти, большая часть которой экспортируется через нашу страну.

При этом 10 млн тонн, минуя Россию, уходит в Китай, и еще примерно столько же - в Баку. Это даст ему ежегодную "экспортную прибавку" еще 50 млн тонн нефти в год. БТД контролируют BP и Государственная нефтяная компания Азербайджана.

Начиная с 2007 года Казахстан ежегодно переваливает через БТД до 10 млн тонн нефти, которая поставляется танкерами из казахстанского порта Актау в Баку. А "Казмунайгаз" и "Казтрансойл", в свою очередь, сейчас ведут работы по созданию специализированного порта Курык и трубопровода до него из Ескене, где будет собираться нефть с Кашагана.

Планируется, что трасса проектируемого нефтепровода пройдет в одном техническом коридоре с действующим нефтепроводом Узень-Атырау-Самара, что позволит оптимизировать капитальные затраты на строительство. По словам президента Назарбаева, поставки казахстанской нефти в БТД будут увеличены вдвое - до 20 млн тонн нефти в год.

Однако, судя по вчерашнему заявлению казахстанского лидера, в этой стране считают, что возможности Кашагана больше, чем может себе позволить прокачать российская "Транснефть", российско-казахстанский КТК, британо-американо-азербайджанский БТД и "труба" в Китай. На "той" стороне, кстати, готовы принять и больше. Панъевропейский нефтепровод, который должен связать румынский черноморский порт Констанца с итальянским городом Триест, расположенным на побережье Адриатического моря, рассчитывается на перекачку до 90 млн тонн сырья в год.

Правда, стоимость строительства этого объекта министрами энергетики Румынии, Сербии, Словении, Италии и Хорватии и представителями Еврокомиссии в 2007 году была определена в сумму около 4 млрд долларов, что может в нынешних условиях несколько притормозить этот проект.


Источник: expert.ru


ТЕНДЕНЦИИ >> РАЗНОЕ

Кризис и климат

Борис Кагарлицкий, ИГСО

Заголовок на сайте Newsru.com гласил: «В Копенгагене около 30 тысяч человек вышли на демонстрацию в поддержку изменения климата». Согласитесь, несколько странно поддерживать климат. Или протестовать против климата. Массовость акции в данном случае мало что меняет...

На самом деле, здесь как в старом анекдоте – «то ли он украл, то ли у него украли». Демонстранты в Копенгагене выступали не за изменение климата, а против недостаточности мер, которые предпринимают правительства, чтобы эти изменения остановить.И вышло на улицы не 30 тысяч человек, а, по данным датской полиции, 100 тысяч.

Между тем ошибка сайта свидетельствует не только о небрежности и некомпетентности журналистов, но и представляет собой своеобразную фрейдовскую интернет-оговорку, в которой отражается состояние российского общественного мнения по данному вопросу. Дискуссия сводится к высказыванию совершенно безумных, взятых «с потолка» оценок или обмену обвинениями и контробвинениями в духе столь популярной у нас теории заговора.

Абсурдность ситуации тем более бросается в глаза оттого, что для обнаружения проблемы не требуется специальных знаний. Достаточно просто выйти поздней осенью на московскую улицу.

В начале декабря я прилетел в Каир на академическую конференцию. Местные участники сочувственно спрашивали: «Какая у вас погода? Очень, наверно, холодно?» – «Да нет, – разочаровал я своих собеседников. – Примерно такая же, как и у вас». В Каире было плюс 12 вечером, а в Москве весь день – плюс 9, так что разница невелика. В чем из Москвы уехал, в том и по африканской столице ходил. В том же плаще и домой вернулся. По возвращении в Москву обнаружилось похолодание и даже некоторое количество снега. Но все равно, как не похоже это на прежние зимы!

Может быть, я старею?

Где они, снежные декабри моего детства? Помню, в сугробах мы выкапывали пещеры и прятались в них вдвоем с приятелем. Обычное такое детское развлечение. Когда я об этом рассказывал моему сыну, он недоумевал. На все его детство выпало в лучшем случае две-три зимы, полностью соответствующих «русскому стандарту». А уж моя дочка, растущая в нынешние времена, воспринимает подобные воспоминания исключительно как рождественские сказки. Мало ли что могут взрослые нафантазировать, чтобы морочить голову детям!

Потепление климата на бытовом уровне связано с широким распространением всевозможных инфекций, которые в прежние времена были характерны лишь для поздней осени и ранней весны – зимой холод убивал микробов, распространением сельскохозяйственных вредителей – они тоже не выдерживали русского холода, и со множеством других менее очевидных последствий. Однако самое неприятное – это превращение всей территории Русского Севера, где сейчас вечная мерзлота, в огромное болото. Построенным там зданиям и промышленным объектам грозит обрушение, а доступ к минеральным ресурсам, составляющим, пожалуй, главное богатство сырьевой экономики современной России будет затруднен. Повышение уровня океана уже сегодня понемногу «съедает» территорию, тем более, что огромные пространства наших берегов дамбами не защитишь.

Несмотря на все это, именно у нас проблема климатических изменений либо не вызывает особого интереса, либо провоцирует всевозможные теории, из которых следует, будто климатический кризис специально придуман какими-то злодеями, дабы навредить России. Если мы дадим этим злодеям идеологический отпор (заявив, что проблемы нет), то и о разрушении северных регионов России можно будет уже не беспокоиться. Что касается связи между климатическим кризисом и логикой капитализма, то об этом даже левые не задумываются. Хотя здесь-то все более чем просто: капитал стремится использовать все доступные ресурсы по минимальной цене, либо бесплатно, перекладывая издержки воспроизводства на государство и общество. В данном случае ситуация с климатическими и экологическими ресурсами не сильно отличается от ситуации с образованием, здравоохранением или транспортной инфраструктурой. Производство вызывает у работников профессиональные заболевания, но лечение их является частным делом больных, к которому хозяева предприятия никакого отношения не имеют. Общество и рабочее движение пытаются заставить капитал платить, но тут же возникает дискуссия о том, в какой степени именно предприятие ответственно за состояние здоровья рабочего. Доказать эту связь можно только статистически и только в виде общего принципа. Ведь заболевает, как правило, не 100 % работников. У одних здоровье крепче, у других слабее. Следовательно, можно утверждать, что каждый заболевший сам виноват либо что болезнь вызвана случайными внешними факторами, не имеющими связи с его трудовой деятельностью.

С климатом примерно то же самое. Правда, споры начинаются лишь с того момента, как заходит речь о деньгах. Помню, в те же советские годы на уроках природоведения (или географии?) нам объясняли про парниковый эффект: выброс промышленных газов задерживает в атмосфере солнечные лучи, которые повышают температуру на планете. Поскольку рост температуры на планете не воспринимался тогда как угроза, против которой надо принимать меры (а за эти меры кому-то, ясное дело, надо платить), то и дискуссий не было. А потепление представлялось даже некоторым благом. В конце концов, тепло – лучше холода!

Теория «тепличного эффекта» начала бурно обсуждаться и оспариваться в тот самый момент, как в обществах западных стран возникло понимание социально-экономических проблем, связанных с климатическими изменениями, а вслед за тем встал вопрос о новой экологической политике. Корпорациями были заказаны научные исследования, призванные опровергнуть теорию «парникового эффекта», раньше считавшуюся общепризнанной и вошедшую в школьные учебники. Одновременно большие средства вкладывались в рекламную кампанию – я сам видел такие ролики по телевидению во время поездок в США.

Киотский протокол, принятый под давлением Западной Европы и отвергнутый Соединенными Штатами, сам по себе не только не решал проблему, но создавал новую. Вместо того, чтобы бороться с загрязнением, авторы протокола были озабочены тем, как бы создать на основе экологических проблем новый рынок, позволяющий финансовым спекулянтам заработать на всем этом деньги. Последнюю проблему удалось более или менее решить, только к реальной экологии Киотский протокол и связанная с ним торговля имеет не большее отношение, чем биржевые «пузыри» к реальной экономике. Фактическое крушение политики Киотского протокола вызвало необходимость нового климатического саммита в Копенгагене, но договориться там ни о чем не удается.

С одной стороны, западная общественность требует, чтобы капитал делился своими прибылями, финансируя технологические и экономические меры, которые приведут к снижению выбросов «парниковых газов». С другой стороны, Запад, как всегда, стремится переложить издержки на страны периферии. Поскольку правительства периферийных стран живут по той же логике капитализма, то они стараются избежать оплаты экологических издержек, ссылаясь на то, что в противном случае им будет трудно развивать современное производство. Последнее, правда, не совсем верно: принятие странами Юга жестких экологических стандартов блокировало бы политику западных стран и корпораций, которые используют страны периферии в качестве глобальной помойки, вынося туда «грязные» производства. Беда в том, что местные элиты заинтересованы в подобном простом и прибыльном бизнесе не меньше, чем западные загрязнители. Ведь это готовые инвестиции. Чем ниже экологические стандарты, тем легче привлечь капитал. А если добавить к этому и широкое поле коррупционных возможностей, открывающихся в связи с привлечением в страну подобного бизнеса, то загрязнение собственной страны оказывается одной из самых интересных для чиновников и бизнесменов сфер деятельности.

Политика Соединенных Штатов до прихода к власти президента Обамы отличалась в этом отношении особым цинизмом: с одной стороны, Америка активно выносила грязные производства на Юг, а с другой – отказывалась принимать на себя какие-либо обязательства или вкладывать средства в глобальную экологическую политику. Причем значительная часть мирового загрязнения порождается даже не американской промышленностью, а американским потребителем. Затрата энергоресурсов на одну американскую семью значительно больше, чем на среднюю европейскую семью, не говоря уже о странах «третьего мира». Причем значительная часть ресурсов просто разбазаривается из-за чудовищной энергетической неэффективности, характерной для США – именно с ней Барак Обама обещает бороться, да только когда будет эффект?

Если решение вопроса вообще возможно в рамках капитализма, то наиболее справедливым подходом было бы финансирование экологических программ в странах периферии за счет центра и глобальных корпораций. Однако правящие круги большинства стран ведут совершенно иную политику. Западная Европа все более склоняется к экологическому империализму: проблема будет разрешена, но за счет периферии, которую принудят платить. Если не согласятся добровольно, то введут всевозможные экологические тарифы на импортируемую с Юга продукцию – сразу и защита окружающей среды, и протекционизм. Неолиберальная идеология запрещает протекционистские меры для поддержки собственного производства. Но те же меры можно провести политкорректно, под вывеской охраны окружающей среды, не ставя под сомнение общие принципы неолиберализма. Страны «третьего мира» и Китай пока упираются, но поскольку никакой альтернативы они предложить не могут, то итог можно предсказать заранее. Что касается России, то здесь положение дел еще хуже, поскольку отсутствует даже серьезное понимание и обсуждение вопроса во всей его комплексности.

Российская «общественность», не желая даже сделать выводы из собственного жизненного опыта, продолжает увлеченно обсуждать, не является ли потепление климата «мифом», а если оно все же имеет место (трудно отрицать очевидную реальность, «данную нам в ощущении»), то какова ответственность человека за происходящее? Последняя дискуссия, конечно, имеет право на существование. Ведь не очевидно, что промышленная деятельность и потребление людей являются единственной причиной климатических изменений. Однако по большому счету, выводы из этого научного спора не имеют никакого социального значения. Ведь даже если будет доказано, что человек несет меньшую ответственность за происходящее, чем солнечная активность, вулканы или таинственные космические силы, все равно с загрязнением нужно бороться, а сокращать потребление невозобновимых энергетических ресурсов требует экономическая логика.

Если кто-то хочет убедить меня в том, что меры по защите окружающей среды не нужны в принципе, пусть сначала докажет, что пить загрязненную воду и дышать загазованным воздухом приятнее и полезнее для здоровья, чем чистыми.


ТЕНДЕНЦИИ >> РАЗНОЕ

Кризис, который всегда с тобой

Борис Кагарлицкий, ИГСО

Несмотря на многочисленные заявления о победе над кризисом, переломе ситуации и начале экономического подъема, кризис совершенно не думает покидать нас. Конец года ознаменовался новым потоком плохих новостей, как международных, так и местного производства. Финансовые рынки остаются нестабильными, цены на нефть неустойчивыми, курсы валют перемещаются по отношению друг к другу как партнеры в старинном менуэте.

Что касается российского общества, то оно никак не может справиться с социальными последствиями экономических потрясений, начавшихся год с небольшим назад. Стоило правительству заявить об окончании промышленного спада, как он возобновился, грозя резко испортить статистическую картину - в самый неподходящий момент, когда нужно подводить итоги года. Власти находятся в некоторой растерянности. Казалось бы, меры по поддержанию производства дали определенный эффект, замедлив и даже в некоторых отраслях остановив падение. Иностранные лидеры и международные аналитики дружно рассказывают, что кризис уходит в прошлое. Почему же возобновляется промышленный спад?

Как обычно, политики и экономисты не удосужились задуматься о социальных последствиях своих решений. Сокращение персонала, принудительные отпуска и снижение заработной платы позволили компаниям несколько улучшить свои показатели, но люди, лишившиеся доходов и работы, стали потреблять меньше, перестали выплачивать кредиты, начали требовать пособий и льгот в непривычных для властей масштабах. Социальный кризис обернулся новым витком экономических трудностей. Финансовый сектор, спасенный правительством, обнаруживает, что не может справиться со своими проблемами, пока с ними не справились клиенты. В то время как кредитные портфели банков сокращаются, просроченные платежи растут. Их объем к 1 ноября достиг 1 триллиона рублей. Пик просроченной задолженности падает на первую половину 2010 года, так что возвращение финансового кризиса - заранее запланированная новость.

Бюджет на 2010 год, опубликованный "Российской газетой", тоже не внушает оптимизма. Выполнение социальных обязательства государства при упавших ценах на нефть оборачивается дефицитом бюджета в 2,9 триллиона рублей. Наконец, безработица. С точки зрения властей она у нас не так уж велика. Официальные показатели большинства стран Европейского Союза - значительно хуже. Только утешительная статистика получается за счет того, что в нее не включены данные о работниках находящихся в принудительных отпусках, в простое или переведенных на неполный рабочий день. Да и такой специфический российский способ экономии средств как задержка заработной платы, отнюдь не ушел в прошлое. Ситуация усугубляется тем, что около 29% безработных составляют молодые люди до 25 лет. Социальная напряженность дополняется разрывом между поколениями.

Политика правительства сводится к затыканию наиболее заметных дыр и к попыткам предотвратить массовые протесты там, где начальство чувствует угрозу. Например, в Тольятти, где на грани остановки находится огромный автозавод, власти серьезно заботятся о том, чтобы находящиеся в простое рабочие не взбунтовались. Оплата общественных работ в сочетании с оплатой простоев на заводе "Тольяттикаучук", по данным свободного профсоюза, достигает суммарно 90% прежнего заработка. Правда этот заработок и в лучшие времена был невелик. Но зато общественные работы являются в значительной мере фикцией, прикрытием для раздачи денег населению. У многих работников появляется возможность получать деньги, ничего не делая. Такая же модель будет, скорее всего, применена и на АвтоВАЗе и на других крупных предприятиях, где существует риск массовых рабочих волнений.

Нетрудно догадаться, что даже если такой подход сработает, он повлечет за собой массовую деморализацию людей, превращаемых государством в нахлебников. Пособие дает средства к существованию, но не смысл жизни. А главное, если кризис все-таки закончится, захотят ли люди возвращаться на нищенскую зарплату, которая лишь чуточку выше пособия? Забота о предотвращении социального взрыва сегодня грозит обернуться серьезными конфликтами завтра.

Проблему АвтоВАЗа, как и любую другую решают не стратегически, и даже не тактически. Ее просто рассматривают как некий конкретный частный случай, с которым срочно надо что-нибудь делать. Как восстановить автомобильную промышленность? Власти отделываются общими словами о том, что она должна стать конкурентоспособной. Но что стоит за этими словами? Как добиться этого результата? А главное, какое это имеет отношение к обществу в целом?

Драма моногородов, к числу которых относятся и Тольятти и Набережные Челны, где в перспективе назревает кризис такого же рода - в том, что город неотделим от завода, и решать проблемы одного, не затрагивая проблемы другого - невозможно. Если итогом реконструкции волжского автозавода будет расчленение его на несколько небольших предприятий и переход к тому или иному варианту "отверточной сборки" иностранных машин, то начнется постепенное (а возможно, и быстрое) отмирание не только автомпрома, но и города. Можно, разумеется, сказать, что наш автопром безнадежен, что спасать его бесполезно, что государство "не может производить автомобили" (правда, администрация США, национализировав GM, решила иначе). Но даже если со всеми этими тезисами согласиться, все равно остается вопрос: а что делать с 700 тысячами жителей города?

Упадок завода повлечет за собой сокращение налоговых выплат в бюджет города. Это ударит по пресловутым "бюджетникам" - врачам, учителям, мелким служащим, это грозит парализовать коммунальное хозяйство. Уже сейчас в Тольятти резко растут коммунальные платежи - городским властям негде взять денег на свои расходы и они перекладывают бремя на население. Но в свою очередь население не платит, либо платит не в срок, а потому повышение коммунальных платежей вместо того, чтобы решить проблему, усугубляет ее. Деньги в бюджет не поступают - плохая новость в начале зимы, когда быстро растут расходы на топливо.

Решение проблем моногородов может быть только комплексным. Оно невозможно без соединения социальной и индустриальной политики и без продуманной системы государственных инвестиций. И если правительство оказывается единственным источником инвестиционной поддержки, единственной силой, способной в масштабах таких городов как Тольятти и Набережные Челны провести дорогостоящую реконструкцию и модернизацию, значит, предприятия должны быть открыто и честно национализированы. Так, чтобы понятно было, кто за что отвечает, чтобы ответственным невозможно было спрятаться за госкорпорацию, которая прикидывается то частным бизнесом, то правительственной структурой в зависимости от того, что в данный момент выгоднее ее начальникам.

Наступающий 2010 год будет резко отличаться от уходящего 2009-го тем, что кризис будет, наконец, осознан не только как экономический, но и как социальный. В течение нескольких месяцев, когда многие надеялись на быстрое восстановление производства и потребления, можно было тешить себя иллюзиями о возвращении в исходное состояние - так, как будто ничего и не случилось. Но сейчас становится очевидно. Мало того, что возвращения не будет, кризис выявил множество застарелых проблем и противоречий, которые мучили наше общество задолго до кризиса. Просто в годы экономического роста можно было их не замечать или делать вид, что "само пройдет", что рост экономики каким-то магическим образом снимет все проблемы, не решаемые годами.

Но этого не случилось. Кризис не только перечеркивает последствия роста, он показывает, что рост экономики сам по себе решением не является.

Кризис ставит вопрос о социальных переменах.

И заставляет нас с надеждой смотреть в будущее.


Прыг: 095 096 097 098 099 100 101 102 103 104 105
Скок: 010 020 030 040 050 060 070 080 090 100
Шарах: 100