СТАТЬИ >> МИРОВАЯ ЭКОНОМИКА

Великие кризисы. Кризис 1810-1820 годов

Автор: Василий Колташов.

Василий Колташов, Руководитель Центра экономических исследований Института глобализации и социальных движений (ИГСО).

Последовавший за 1810 годом (см. статью "Великие кризисы. На пути к 1810 году") большой экономический спад оказался временем острой борьбы машинной промышленности с ремеслом и мануфактурой. Развернулась она, прежде всего, в Англии, а в торжестве передовой индустрии состояла суть перелома совершившегося в сфере материального производства. Одновременно возросла роль банковского капитала. Произошло это в результате ограниченных возможностей производственного инвестирования капиталов.

В 1810 году английская промышленность была поражена кризисом необычайно остроты. Как полагали современники, по масштабам и тяжести он превзошел все, что видела страна за два последних десятилетия. Английский экспорт, составлявший в 1810 году с 34,1 млн. фунтов стерлингов, упал к 1811 году до 22,7 млн. фунтов стерлингов. Экспорт хлопчатобумажных изделий снизился на 37%.

Бурное освоение американских колоний Испании и Португалии предшествовавших лет завершилось для Британии страшным экономическим обвалом. В 1809 году в Америку (без США) было вывезено в 2,3 раза больше английских товаров, чем в 1805 году. Экспорт в этот регион мира оказался больше европейского, который также стремительно увеличивался, несмотря на континентальную блокаду Наполеона. В подвластных Франции странах приобрел популярность обычай «захвата» властями судов с товарами из Англии. Французская администрация зачастую не просто покрывала за спиной императора контрабанду, но непосредственно участвовала в ней.

Уже в 1809 году южноамериканские рынки оказались переполнены английскими товарами. В Британии царил спекулятивный бум. Дело доходило до отправки в Бразилию меховой одежды, коньков и прочих климатически малопригодных изделий. Платежеспособность населения американских колоний не учитывалась. В результате в 1810-1811 годах многие товары пришлось возвращать на родину, где они также не находили сбыта. В эти годы кризис уже свирепствовал во всю силу.

Наполеона радовали экономические трудности конкурента. Проблема состояла лишь в том, что в 1811 году Франция уже сама страдала от перепроизводства тканей. Правительство не жалело денег для скупки излишних товаров. К началу кампании 1812 года ситуацию в экономике удалось несколько смягчить. В отличие от Англии Французская империя располагало более чем достаточными финансовыми средствами. Велика была роль в стабилизации военных приготовлений. Однако кризис сохранялся и это чувствовали французские рабочие, материальное положение которых ухудшалось. В Англии в 1812 году был введен закон о смертной казни за разрушение машин.

В годы кризиса Наполеон старался ужесточить континентальную блокаду Англии. С этим был связан и военный поход на Россию в 1812 году. Спад в экономике обострил отношения между США и Англией. Соединенные Штаты ввели в 1811 году запрет на торговлю с Англией. Вскоре последовало начало войны. Она продолжалась с 1812 по 1815 год.

Накануне кризиса Англия все острее нуждалась в сырье. США, напротив, старались ограничить его экспорт – хлопок был необходим местной промышленности. В 1808 году на английском рынке резко повысились цены на сырье. Спекулятивный взлет цен способствовал расширению ввоза. В результате крах последовал не только в области экспорта английских фабрикатов. Импорт сырья также оказался под ударом кризиса: рынок был переполнен и цены пошли вниз. Последовавшие в 1812 году массовые банкротства нанесли спекуляции сокрушительный удар. В 1813 году началось технологическое обновление производства. Стали применяться механические ткацкие станки с производительностью в 3,5 раза выше ручных станков. Причем два новых станка мог обслуживать один рабочий.

В 1814 году экспорт английских товаров в Европу снова возрос. Он достиг 27 млн. фунтов стерлингов, тогда как в 1811 году упал до 13 млн. фунтов стерлингов. За границу было вывезено в 1814 году продукции хлопчатобумажной промышленности на 20 млн. фунтов стерлингов, в 1815 году – на 20,6 млн. фунтов стерлингов. Причем годовая стоимость произведенной в стране продукции приблизительно оценивалась в тот период в 23 млн. фунтов стерлингов.

Причина столь крупных успехов английского сбыта не состояла в преодолении кризиса. Напротив экономические улучшения стали следствием поражений Наполеона: европейский рынок был заново открыт для английских товаров крушением французской империи. В мировом масштабе хозяйственный кризис не был завершен. В Англии он дал вновь себя почувствовать в 1815 году. Победный экономический бум оказался кратковременным. Столь же непродолжительным был новый международный взлет цен на сырье и хлеб. Новая волна кризиса оказалась тяжелее предыдущей.

Придя на рынки освобожденных от французской зависимости стран, английские товары столкнулись с неожиданной конкуренцией местной продукции. Европейская промышленность заметно выросла за годы континентальной блокады, а буржуазия не желала отдавать свои рынки англичанам. Вместе с тем ранее закрытые рынки быстро оказались переполнены потоком английских фабрикатов и колониальных товаров, пускай более дешевых и ранее недоступных из-за политики Наполеона. Важная особенность французской гегемонии состояла в невозможность свободно использовать морские коммуникации для доставки товаров на местные рынки. Это способствовало развитию производства на местах.

Европейский рынок оказался перенасыщен английской продукцией еще в 1814 году. 1815 год принес снижение экспорта в Европу на 23%. Поставки шерстяных изделий сократились с 10,2 млн. фунтов стерлингов в 1815 году до 8,0 млн. фунтов стерлингов в 1817 году. Внутренний спрос в Англии за этот период также упал. Приблизительно в 1815-1817 годах производство в шерстяной промышленности сократилось на 8-10%. Значительно снизилась добыча угля и выплавка металла. Массовые увольнения рабочих и сокращения оплаты труда привели к падению цен на продовольствие в 1815-1816 годах, что больно задело российских помещиков.

Общее снижение зарплаты рабочих хлопчатобумажной промышленности в период 1814-1817 годов достигло 40%. В этой авангардной сфере британской индустрии зарплата в 1818-1820 годах оказалась вдвое ниже, чем в 1802-1805 годах. Оплата труда угольщиков с 1811 по 1821 год сократилась на 34%. Ткачи в целом стали получать в 1820 году на 36% меньше, чем в 1811 году.

Не только буржуазия, но и правительство Англии боролось с кризисом перекладыванием издержек на трудящихся. Косвенные налоги возросли в 1809-1818 годах на 87%. Первым ответом рабочих на кризис стало движение луддитов, ломавших машины. Народные выступления гасились репрессиями. Их кульминацией стала знаменитая «битва при Питерлоо», когда недалеко от Манчестера войска с помощью кавалерийских сабель разогнали восьмидесятитысячный митинг.

Мировой кризис сильно ударил по молодой немецкой промышленности. Поверженная Франция возмущалась в конце 1814 года не только возвращением дворян и Бурбонов, но также беспошлинным ввозом английских товаров. Особенно непросто приходилось металлургии, сильно отставшей от английской. Потребление хлопка во Франции упало на 25%: с 16,4 тысяч тонн в 1815 году до 12,1 тысяч тонн в 1816 году. Производство сокращалось. 100 дней повторного правления Наполеона научили реставрационный режим больше считаться с интересами французской буржуазии. В 1816 году был полностью запрещен ввоз в страну английских хлопчатобумажных изделий и продуктов ряда других отраслей промышленности. Однако контрабандные поставки британских товаров были огромны.

Хозяйственный кризис 1810-1820 годов обострил промышленную конкуренцию. Техническому превосходству британской индустрии на Старом континенте противопоставлялись протекционизм и дешевизна рабочей силы. Экономический спад серьезно задевал интересы стран поставлявших на мировой рынок сырье и продовольствие. В России, Австрии, Испании, Италии, германских и скандинавских государствах 1810-1820 годы были временем серьезной депрессии. Реакционному политическому наживу правительств сопутствовал экономический нажим помещиков на крестьян. Финансы царской России были настолько расстроены кризисом, что значительная часть войск была переведена на режим военных поселений.

В США в 1816 году был введен новый тариф. Пошлины на ввозимые в страну товары возросли, для хлопчатобумажных тканей они поднялись до 25-30% стоимости. Английские конкуренты прорывались на рынок, а хлопчатобумажная промышленность США испытывала трудности.

Историки часто указывают на военно-политические условия, приведшие к экономическим потрясениям 1810-1820 годов. Между тем сами эти условия порождались мировым кризисом, разразившимся в сравнительно спокойные 1810-1811 годы. В дальнейшем промышленный спад обуславливался не разрушительными последствиями Наполеоновских войн, а обострившейся борьбой между странами за сбыт фабричной и сельскохозяйственной продукции. Точно так же, как Франция и другие страны пытались защититься от английских промышленных товаров таможенными барьерами, британская политика защищала хлебными законами интересы земельной аристократии. Сбыт зерна на сузившемся английском рынке иностранным конкурентам был затруднен. В Англии положение сельского хозяйства оставалась тяжелым все кризисные годы, что отражало состояние потребительского рынка. Повышение цен отмечалось только в 1816-1817 годах. Связано оно было с неурожаями. Слабость спроса привела к крушению спекуляции в этой области, хотя ввоз зерна в Англию потребовал в 1818 году огромных затрат в 13,2 млн. фунтов стерлингов.

Чрезвычайно важной чертой кризиса 1810-1820 годов являлось то, что, совершенствование машин при расширении их применения в промышленности не влекло за собой стремительного увеличения сбыта. Техническая модернизация индустрии порождала массовое обнищание пролетариев, разорение ремесленников, мелких арендаторов и крестьян. Процессы эти активно шли не только в странах с относительно развитой промышленностью, прежде всего – в Англии, потом – во Франции, Голландии, США, северной Италии и на западе Германии. Обнищание низов при ужесточении их эксплуатации отмечалось всюду.

В ходе кризиса были ликвидированы многие ниши мелкого ручного и мануфактурного производства, но машиностроение еще не стало делам преимущественно крупного машинного производства. Машиностроение не выросло еще в мощную отрасль с высокой производительностью. Выпуск средств производства оставался еще делом в основном небольших мастерских – работа велась ремесленно-кустарным способом. Зачастую машины строились в подсобных мастерских хлопчатобумажных фабрик. В целом завершение в годы кризиса переворота в текстильной отрасли более содействовало сужению внутренних рынков передовых стран, нежели их расширению. Для преодоления кризиса в мире должны были произойти события, открывающие новые экспортные возможности для английской, французской и иной индустрии. Главным таким событием стало восстание в американских колониях Испании.

Под влиянием революционных перемен в испанской Америке, экспорт британских и ирландских изделий превысил по количественным показателям в 1822 году уровень 1815 года. По ценности он оказался выше его лишь в 1836 году. Однако экспорт хлопчатобумажных изделий превысил объем 1815 года еще в 1818 году. Но куплено это было за счет резкого снижения цен. Лишь в 1834 году удалось достичь ценности вывоза хлопчатобумажной продукции в 1815 году. Для английской торговли и промышленности 1818-1819 годы стали временем новых потрясений – экономический кризис обострился. Обновление машин и снижение затрат на рабочую силу дали лишь временную передышку. Стабилизация сменилась не оживлением, а очередным спадом.

В 1819 году английский экспорт по сравнению с 1818 годом упал на 24% (с 1815 по 1818 год сокращение составило 10%), что отражало депрессивное состояние мирового товарного рынке. Между тем в Англии не ощущалось нехватки свободных капиталов. Проблема состояла лишь в прибыльном их вложении. Подобной была ситуация и на европейском континенте. Отсюда происходило и усиление банковского капитала по сравнению с промышленной буржуазией. В Англии этому способствовали обнищание пролетариев, разорение ремесленников и лавочников. Во Франции к названным проблемам добавлялось разорение крестьян, получивших землю в ходе революции. Внутренний рынок оказывался слишком узким для стремительного развития промышленности. Капитал тяготел к уходу в сферу банковской деятельности. От ситуации 1800-1810 годов новое положение дел отличалось полностью. Оно являлось общим для многих стран ранее пережившим фабричный бум.

Французские и Голландские банки активно кредитовали реакционные правительства, поддерживавшие полицейский режим в Европе. Обилие в свободных средств позволяло размещать иностранные займы в Англии. В 1817-1818 годах их было выдано больше чем на 38 млн. фунтов стерлингов. Подобная практика затрудняла развитие революционных движений, но она также являлась следствием временного торжества феодального порядка. Победе его в 1814-1815 годах способствовал мировой экономический кризис.

В 1817-1818 годах в Англии был отмечен спекулятивный рост импорта сырья и колониальных товаров. В 7,6 раза вырос по сравнению с 1816 годом в 1818 году ввоз пшеницы, в 1,9 раза – хлопка, в 3,3 раза – шерсти. Предполагалось, что новое хозяйственное оживление потребует все больше подобных товаров. Спекуляции потерпели крах. В 1819 году цены главных предметов импорта обрушились на 25-40% по сравнению с их вершиной в 1817 году. Последовала волна банкротств. Вместо оживления рост производства вызвал новое переполнение рынков английскими фабрикатами еще летом 1818 года.

До 3,5 млн. фунтов стерлингов в 1819 году упала металлическая наличность Английского банка. За 1815-1817 годы она взлетала с 2 до 11,9 млн. фунтов стерлингов. В 1819 году последовал денежный кризис, как новая фаза общего спада. За тот же год число банкротств в хлопчатобумажной промышленности более чем удвоилось. Общее количество банкротств в Англии составило: 1759 в 1815 году, 1010 в 1818 году, 1582 в 1819 году. Падение мирового спроса на суконные изделия дорого обходилось экономике: ничего подобного она не видела уже 25 лет. Британская продукция всюду встречала таможенные преграды.

Материальное положение трудящихся сделалось столь тяжким, что потребление продуктов с 1818 по 1819 год сократилось на треть. Доходило до голодных бунтов. Еще в 1817 году в парламенте был выдвинут проект закона о финансировании общественных работ для снижения безработицы и оживления индустрии. Противоречия между земельной аристократией и промышленниками вновь обострились.

В США в 1818-1819 годах новый наплыв дешевых английских товаров нанес страшный удар по местной промышленности. В 1818 году было поставлено на 38% больше товаров, чем в 1816-1817 годах, когда отмечалось падение ввоза. Колебания спроса на хлопок также негативно повлияли на американскую экономику: расширение посевных площадей в ходе спекулятивного бума закончилось обрушением продаж. Важным признаком спада в Европе было уменьшение спроса на американскую пшеницу. Экспорт США в 1819 году снизился более чем на 25%. Всего за 9 месяцев цены на хлопок упали на 40%. Рис стал продаваться на 42% дешевле, а пшеница – на 35%. В 1820 году она суммарно подешевела с 1819 года уже в 2,5 раза. Как и в Англии в США отмечалось падение покупательной способности населения. Известно, что падение зарплаты было не меньшим, чем в Британии, Германии и Франции.

Выплавка чугуна в США в 1820 году составила всего 20 тысяч тонн против 55 тысяч тонн – результатов 1810 года. На 30% упали в 1820 году цены на текстильные товары по сравнению с 1815 годом[1]. На Европейском континенте к 1820 году в крайне тяжелом положении оказалась шерстяная промышленность. В 1814-1818 годах продажи шерсти принесли поставщикам из Германии и Испании огромные выгоды. В 1818 году проявилось перепроизводство. Последовал обвал цен.

Французская экономка оставалась в 1819 году в плохом положении, сокращалась внешняя торговля и цены. С 1818 по 1819 год импорт упал на 12%, а экспорт – на 8%. От еще большего углубления кризиса Францию, как и другие европейские страны, спасал протекционизм. Но он оборотной стороной бил по английской промышленности. Удары возвращались на материк. В Париже, как и в Лондоне, процветали спекуляции займами и иными ценными бумагами. Но проблемы в экономике делали ситуацию неустойчивой. Так под влиянием плохих экономических вестей из Англии в октябре – ноябре 1818 года во Франции разразилась биржевая паника. Индустрия и внешняя торговля продолжала сильно страдать в 1819-1820 годах.

Преобладание в мире натурального хозяйства мешало скачкообразному развитию индустрии. Проблема сбыта промышленной, а затем и сельскохозяйственной продукции в 1810-1820 годах оказалась хронической. Она оставалась такой и 1820-1840-е годы, когда наступил, наконец, долгожданный подъем. Именно это подталкивало Англию и Францию к колониальным захватам и взлому закрытых ранее рынков, беспощадно разоряя местных мелких производителей. Рост мировой экономики обеспечивался за счет увеличения сбыта, а рынки сбыта расширялись экстенсивно. Это требовало принятия военно-политических мер. Не случайно кризисы порождали войны и революции, а войны и революции помогали их преодолению в 1820-1840-х годах, открывая рынки для английских и французских товаров. Одновременно развитие инфраструктуры, строительство железных дорог и речных каналов (особенно во Франции) подготовляло расширение сбыта.

В числе факторов преодоления кризиса в 1818-1822 годах советские экономисты называли: банкротства нежизнеспособных предприятий, резкое снижение цен и распродажи товарных запасов, а также снижение заработной платы. Разорение ручного производства в собственной и других странах облегчало положение крупной промышленности. И в годы экономических потрясений и после 1820 года вплоть до окончания понижательной волны мирового развития имело место широчайшее внедрение машин. Но главное повышение сбыта обеспечивалось не за счет роста доходов буржуазии и массы наемных рабочих, а благодаря непрерывному экстенсивному расширению мирового рынка. В технике не наблюдалось застоя. Но без освоения мировой периферии, капитализм не мог развиваться.

Масштабы колониальной и торговой экспансии определялись уровнем общего развития наиболее передовых государств. Англия могла в ходе Первой Опиумной войны (1840-1842 годы) взломать китайский рынок, но не завоевать Китай. Франции было по силам завладеть Алжиром, но не всей Африкой. Однако и этого с точки зрения торгово-промышленных интересов было в тот период достаточно.

Победы Симона Боливара и других вождей национального освобождения Латинской Америки в 1820-х годах уничтожали созданные испанскими хозяевами препятствия для развития колоний. Английские деньги помогали революции, теснее включавшей целый континент в орбиту британ6ской торговли. Напротив революции в Испании и Италии не встретили в Лондоне бурной поддержки: их победа могла ускорить капиталистическое развитие стран и негативно сказаться на сбыте английских товаров. Феодальная реакция смогла подавить к 1826 году все революционные выступления, в том числе и в России.

Выход из кризиса 1810-1820 годов развернулся неравномерно по хозяйственным отраслям и государствам. Лидером оказалась Британия, центр глобальной экономики – в ней кризис начался раньше всего. В обработке хлопка оживление было отмечено в 1820 году, в шерстяной промышленности – в 1821 году. Металлургия почувствовала улучшения в 1822 году. К лету 1822 года оживление в Англии переросло в общий индустриальный подъем. Он длился недолго, в 1825 году разразился новый кризис. Но глубокий десятилетний спад был завершен.

Сноски:
[1] Historical Statistics of the United States, op. cit., p. 232.

СТАТЬИ >> МИРОВАЯ ЭКОНОМИКА

Великие кризисы. На пути к 1810 году

Автор: Василий Колташов.

Василий Колташов, Руководитель Центра экономических исследований Института глобализации и социальных движений (ИГСО).

После кризиса конца XVIII века (см. статью "Великие кризисы. Кризис 1770-1780-х годов.") в результате перемен им произведенных начался промышленный подъем, затронувший даже такие отсталые страны как Испания. Именно им были подготовлены революции 1820-х годов в Европе, но подтолкнул к ним новый мировой экономический кризис. Он ознаменовал завершение повышательной волны и начало понижательного периода развития.

Можно предположить, что хозяйственный подъем в Европе накануне большого кризиса 1770-1780-х годов уже нес в себе зарождение будущего повышательного периода. И серия кровопролитных войн 1735-1763 годов одновременно подстегивала промышленное развитие Старого континента и выражала созревание экономических противоречий, для разрешения который и потребовался большой кризис конца XVIII века. Вслед за трудным оживлением на северо-западе Европы, как и в других странах, начался хозяйственный подъем невиданного прежде масштаба и темпа. Устанавливались новые хозяйственные порядки. Выстраивались иные торговые связи. Внедрялись машины. Росло их производство как новый сегмент экономики, остававшийся, правда, еще в зародыше.

В авангарде развернувшихся перемен была Англия. Здесь быстрее всего шло внедрение новой техники и особенно паровых машин. За период с 1785 по 1800 год их число возросло почти в 3,4 раза. Наибольшее применение они нашли в хлопчатобумажной промышленности, новой отрасли мировой индустрии в которой Британия быстро стала лидером. В 1810 году в ее экономике насчитывалось не менее 5 тысяч паровых машин. За второе десятилетие повышательной волны, несмотря на острое соперничество Франции и все большую закрытость европейского рынка Англия смогла увеличить количество машин еще в 4 раза. Но еще более широкое их применение стало возможно лишь спустя 15 лет. Большая их часть оказалась для экономики необычайно трудной. В 1825 году Англия обладала примерно 15 тысячами паровых машин суммарной мощностью 375 тысяч лошадиных сил.

Англия. Вновь установленные паровые машины *

Количество машин Мощность (в л. с.)
1775-1785 гг. 1785-1800 гг. 1775-1785 гг. 1785-1800 гг.
Всего 66 223 1238 3305
В том числе в хлопчатобумажной промышленности 2 82 9 1373

* John Lord, Capital and Steam-Power, London 1923, p. 175—176. Всего в 1800 г. в Англии был 321 паровой двигатель мощностью 5210 л. с.

В экономической истории принято разделять «английские кризисы» 1810-1811, 1815-1816 и 1818-1819 годов. Между тем кризисы эти были общемировым явлением. Они затрагивали Францию, Россию, США, Германию, Италию и Испанию. От них страдали голландские и скандинавские производители, а также колонии европейских держав. Проблемы со сбытом английских, французских, немецких и иных промышленных товаров порождали переполнение рынков сырьем, спекуляции хлебом и обнищание европейских и североамериканских рабочих. Страдало также сельское хозяйство. Промежутки между кризисами (за исключением 1814-1815 годов для Англии) являли собой депрессивные передышки перед новыми обвалами продаж.

Новый мировой кризис 1810-1820 годов оказался не менее тяжелым, чем кризис конца XVIII века. При этом он более равномерно затронул страны по времени и разрушительному влиянию.

Советские экономисты упорно именовали кризис 1825-1826 годов первым в истории капитализма общим кризисом перепроизводства, затронувшим все страны и все области хозяйственной жизни. Однако начавшийся в 1810 голу кризис являлся общемировым и был порожден перепроизводством товаров. Его воздействие на государства и хозяйственные отрасли оказалось чрезвычайно сильным. От поражения текстильной промышленности он распространился по всем отраслям, повлияв на потребление продуктов питания и предметов роскоши.

По своей продолжительности и разрушительной силе кризис 1810-1820 годов намного превзошел кризис 1825-1826 годов. Но и он вряд ли может быть справедливо назван в качестве первого общего кризиса перепроизводства. Возможно, таким кризисом был уже кризис 1787-1788 годов. Он выразился в Англии в 50% росте банкротив за 1788 год и падении экспорта хлопчатобумажных тканей (ввоз хлопка упал на 12%), а во Франции подтолкнул вперед революционные силы.

Кризис 1787-1788 годов (не пройденный еще до конца и в 1790 году) разразился уже на излете системного кризиса конца XVIII века. В предшествовавшее ему пятилетие текстильная промышленность Британии добилась огромных успехов. Потребление хлопка за 1783-1787 годы подскочило с 9,5 до 22,1 млн. фунтов стерлингов. В Англии в отличие от Франции спад носил скорее частный, нежели всеобщий характер. Шерстяная промышленность, сохранявшая решающую роль, оказалась мало затронута. Продолжал увеличиваться экспорт английской продукции. Главным образом пострадала хлопчатобумажная индустрия. Однако огромная тяжесть кризиса во Франции могла быть обусловлена сравнительно легким его протеканием в Англии. Его влияние на другие страны требует еще изучения.

В 1792 году в Англии вновь было зафиксировано начало кризиса. Он открылся с падения вздутых спекулянтами цен на колониальные товары. В 1793 году кризис приобрел больший размах и затронул все сферы экономики. Последовала серия банкротств. Во Франции в ходе двух этих лет также отмечалось значительное ухудшение экономической ситуации. Серьезно упали доходы трудящихся классов. Возросла безработица. Общественное значение приобрела проблема спекуляции, особенно продовольствием. Прежние экономические связи между городом и деревней нарушились. Умеренные партии не могли предложить никакого решения, тем более, что оставалась старая проблема экономической отсталости Франции от основного конкурента – Англии. Революция пережила в 1792-1793 годах новый взлет. Власть перешла к якобинцам, радиальной революционной партии. Во Франции стали возможны необходимые перемены. Обострились противоречия между Британской короной и молодой республикой. Началась продолжительная война.

Позднее кризисы констатировались в Англии в 1797 и 1803 годах. Все они носили международный характер: английский сбыт сталкивался с проблемами, прежде всего, вне острова. Затем происходило его развитие в хлопчатобумажной промышленности и иных отраслях производства. За кризисом 1803 года последовал продолжительный подъем. Оборвался он только в только 1810 году.

Промышленный переворот многое позволил изменить в экономике. Хлопчатобумажная промышленность вышла в лидеры, обойдя производство шерстяных и шелковых тканей. В немалой мере ее рост был обусловлен вытеснением льняных тканей. Во Франции, как и в Англии, выпуск хлопчатобумажной материи быстро возрастал. В 1801 году в стране насчитывалось 326 хлопкопрядильных фабрик с 955 тысячами веретен. В движение машины приводила конная либо водяная сила. Паровые двигатели в отличие от английской промышленности встречались редко. Меньшими чем в обработке хлопка были успехи механизации в шерстопрядения. Здесь быстрое внедрение машин началось с 1810 года. К этому времени острее проявился недостаток хлорка, а захват Испании (1808 год) позволил получать больше шерсти.

К 1800 году произошли важные сдвиги в обработке металлов. Был изобретен токарный станок с суппортом – приспособлением, заменявшим руку рабочего. С его помощью стало возможно придавать детали необходимую форму, механически направляя резец. Новшество имело огромное значение для развития машиностроения. Сложные детали стало возможно изготавливать с меньшим трудом. Стало возможным изготовлять все более сложную технику. Стоимость машин снизилась, а их производство сделалось более быстрым. Однако в 1790-1810-х годах выпуск средств производства оставался делом множества мастерских, а не специальных фабрик.

Несмотря на все успехи механизации труда, даже в Англии крупное фабричное производство еще не преобладало. Оно определяло всю хозяйственную жизнь страны, но сосредотачивалось в сфере выпуска продукции малого разнообразия. Однако область применения машин в текстильной промышленности расширялась, тесня мануфактуры и мелкие ручные производства. Следом за Англией по применению новой техники шли наполеоновская Франция, Голландия, Германия и Северная Италия. После 1780 года концентрация британского производства быстро шла в выплавке чугуна, где мелкое производство потерпело поражение уже давно. Паровые машины также строились на крупных предприятиях.

Распространение машин в 1780-1810 годах вызвал к жизни массу мелких предприятий, обслуживающих крупные производства. Кризис 1810-1820 годов привел к разорению множество из них, в то время как область применения машин возросла. Развернулась механизация многих прежде ручных сфер производства, что привело к значительному снижению себестоимости продукции. В большей мере это стало следствием обострившейся конкуренции, нежели фактором преодоления кризиса. Окончание спада произошло позднее (в первой половине 1820-х годов) в результате расширения мирового рынка.

В годы Наполеоновских войн Франция расширяла свой промышленный рынок в Европе, а Англия увеличивала колониальные владения и наращивала сбыт в подвластной испанской монархии Латинской Америке. Шло освоение имеющихся сфер потребления в немалой мере за счет их перераспределения. Французы изгоняли английские товары из Европы, отнимали сырьевые и продовольственные рынки Британии. В немалой мере такая политика содействовала развитию национальной промышленности на континенте. Одновременно она требовала социально-экономического переустройства в Европе. Франция нуждалась в развитии местной инфраструктуры и большем вовлечении населения в товарно-денежные отношения. Англия наращивала сбыт за счет иных рынков, решительно захватывая колошении сателлитов Французской империи. В 1815 году население разросшихся колониальных владений Британии насчитывало 126 млн. человек.

Потенциал такого развития оказался исчерпан к 1811 году, когда вслед за Англией кризис перепроизводства познала Франция. Разделенные войной центры мировой капиталистической системы оказались охвачены кризисом примерно в одно и тоже время. Наполеон вынужден был отложить поход на Россию по причине перепроизводства в промышленности, особенно – легкой. Кризис требовал вмешательства императора.

Рост французской индустрии уперся в непреодолимую преграду: производство товаров было возможно наращивать, денежные капиталы были достаточны, но, даже выгнав английских конкурентов со всех европейских рынков, освободившегося места было не занять – не существовало путей доставки французской продукции. Накануне войны 1812 года Наполеон в этом убедился, получив неутешительные отчеты своих агентов. Лежащие за морями территории были недоступны. В связи с этим замысел Наполеона через Россию выйти к британской Индии – жемчужине сбыта – не выглядит столь уж безумным, как полагают некоторые историки.

В 1812-1815 годах во Франции ощутимо ухудшилось положение рабочих, хотя прежде отмечался рост оплаты труда. Налицо был серьезный промышленный кризис. Он изменил политическое настроение буржуазии и способствовал падению империи. Заключи Наполеон мир в 1813 году (предполагавший заметные территориальные потери), ему пришлось бы решать совершенно неясную задачу борьбы с кризисом. Денежные вливания во французскую экономику помогли лишь смягчить проблему. Но и в 1814 году продолжался все тот же кризис. Он затрагивал всю европейскую экономику, порождая острое недовольство французским господством. Подготовлялось крушение империи французов.

Заканчивалась не только политическая, но и экономическая эпоха.

СТАТЬИ >> МИРОВАЯ ЭКОНОМИКА

G20 и шантаж спекулянтов

Автор: Василий Колташов

Май 2010 года вошел в историю глобального кризиса. Волны биржевых обвалов, падение цен на нефть, металлы и иное промышленное сырье показали ложность всех фраз о победе над кризисом. Не случайно майская «вторая волна кризиса» попала в меню министров финансов G20. Однако майский кризис - «рецидив рецессии» - представлял собой, прежде всего, шантаж неолиберальных правительств банками-спекулянтами. И это имеет первостепенное значение для G20 и других неолиберальных институтов.

Экономическая пресса полна тревоги о евро, перспективах ЕС и его членов. В центре внимания находятся не процессы реальной экономики, а финансовое состояние государств. Проблема больших национальных долгов (прежде всего стран юга ЕС) удостоилась наибольшего внимания в ходе последней встречи G20. Ее рассмотрение оказалось исключительно однобоким: государства должны больше экономить, особенно урезая социальные статьи расходов, а международные институты обязаны контролировать процесс и оказывать помощь слабым. За скобками неолиберальных рецептов «спасения национальных финансов» оставлены иные способы решения проблемы долгов.

Обслуживающие неолиберальные правительства мира экономисты любят подчеркивать: долги давят на бюджеты, а исполнение бюджетов требует дополнительных средств - заемных денег. Рецепты институтов ЕС, МВФ и G20 кажутся логичными. Делаются даже заключения о том, что из еврозоны могут уйти ее неблагополучные члены. Даже некоторые левые экономисты склоняются к выводу о неизбежности выхода Греции из ЕС. Подобные мысли уже звучат по отношению к Португалии и Испании. Однако совершенно неясно, какие антикризисные преимущества получат освободившиеся от финансовой опеки страны.Грубый инструмент прямого сокращения зарплат, пенсий и пособий при поднятии налогов на потребителей заменит «мягкая» схема денежной эмиссии.

Задача подлинного преодоления экономического кризиса требует не разделения Европы, а наоборот - реальной интеграции. Она необходима также в других регионах планеты: в Южной и Северной Америке, Восточной Европе и Азии. Давление долгов на бюджеты может быть снято, с одной стороны, решительным сокращением выплачиваемых процентов, с другой - изменением всей монетарной политики. Эмиссия денег должна вернуться в руки государств и стать инструментом не обогащения корпораций, а стимулирования экономического развития. Исходя из той же потребности необходимо не сокращение, а наращивание расходов на социальную сферу, науку и образование. Но именно этого не желают как власти ЕС, так и правительства иных стран, дружно собирающихся на встречи G20.

G20 последовательно демонстрирует приверженность неолиберальному курсу. Антикризисная политика остается монетаристской и нацеленной на поддержание корпораций. Неизменны даже декларации, твердящие о восстановлении экономики при сохранении уязвимости и частных угроз. Саммиты G20 однообразно подчеркивают: все, что делается, правильно и эффективно. Факты спорят и с тем, и с другим.

Весна 2010 года продемонстрировала новые вершины спекуляций. После возрождения биржевого роста в 2009 году и повторного взлета сырьевых цен мировая финансовая сфера пережила в мае пугающий обвал. Каковы были его причины? Состоявшийся в начале июня саммит G20 ограничился формальным заключением о влиянии греческих бюджетных проблем на рынки. Все ли обстояло настолько просто?

Разрушительные процессы в мировой экономике не прекращали развития в 2009 году, несмотря на торжественное объявление установившейся финансовой стабилизации «окончанием кризиса», «победой над рецессией», «восстановлением экономики» и даже «стартом нового подъема». Сокращение мировой торговли в 2009 году составило 12%. Сжатие мирового рынка отражало сжатие рынков национальных. Вопреки росту цен промышленное потребление энергоресурсов сокращалось. Безработица продолжала увеличиваться. Сохранялся торговый кризис: почти повсеместно проявлялось товарное перепроизводство (особенно заметное в потребительском секторе), открывшееся еще в 2008 году. Магазины одежды проводили беспрерывные распродажи по всему миру. Электронные приборы, включая компьютеры, продавались плохо.

Министры финансов и экономики стран, входящих в G20, не могли не замечать негативных хозяйственных процессов. Главы государств знали достаточно правды. Кризис укоренялся в экономике, подрывая материальное положение рядовых потребителей, а на фондовом и сырьевом рынках наблюдалось возрождение докризисных тенденций.

Вместо естественного завершения краха спекуляций, благодаря обильным государственным субсидиям бизнесу (при ведущей роли США) происходило их возрождение. Естественная логика развития экономического кризиса переламывалась. Вместо быстрого обвала по всем направлениям и начала фазы депрессии с низкими ценами на сырье и дешевыми ценными бумагами, финансовая система планеты была искусственно возвращена в состояние докризисного бума. Потери банков покрывались за счет национальных резервов, либо эмиссии валют. Но банки, часть мировой корпоративной системы, не видели приложения капиталов в реальном секторе. Они начинали искать выгодные бумаги и базовые товары, играя на повышение. Цены росли вместе с оптимизмом игроков. Власти подкрепляли его подправленной статистикой. G20 подтверждала ее своим авторитетом.

Деловая пресса резко убавила интерес к критически настроенным экономистам. G20 и G8 вместе с министерскими кабинетами большинства стран принялись обсуждать «посткризисное развитие» и «свертывание программ поддержки экономик». Но уже осенью 2009 года мировым властям пришлось принимать меры по спасению стран с плохими бюджетными показателями. Греция надолго оказалась в центре внимания. Совершенно игнорировался факт, что она лишь показывала будущее других государств. Более того, сложилась ситуация, когда раздувание паники стало инструментом поддержания спекулятивного бума. Это оказалось новым явлением. Была забыта даже неолиберальная аксиома о том, что не потребительский спрос создает экономический рост, а деловая активность компаний, для которой нужен покой.

Экономика Греции страдала от сокращения потока туристов, снижения экспорта промышленных товаров и неполной загрузки транспортного флота. Внутри страны ощущался спад продаж: еще весной 2008 года местная пресса била об этом тревогу. В результате финансовое состояние государства ухудшалось. «Греческую болезнь» было решено лечить сокращением цены местной рабочей силы, а заодно - правительственных расходов на социальную сферу, оплату труда госслужащих и капитальное строительство. Проблема состояла в хождении евро, являющемся валютой денежных капиталов, а не только средством оплаты труда. В странах с периферийными денежными системами проще было бы провести девальвацию, обвалив доходы рабочих косвенным образом. Крупный капитал Греции предпочитал вызвать протесты населения, но не отказаться от евро и членства в ЕС.

Правительство Греции с радостью поддалось шантажу бизнеса. Оно как могло, раздувало панику и подогревало обывательские страхи. В результате проценты по государственным облигациям поднялись, а меры (два первых пакета) были продавлены «во имя спасение родины». Первым заметным результатом стало подорожание жизни (в частности, цена бензина подскочила почти на 50%). Магазины ощутили новый отток покупателей, а кафе и рестораны - клиентов. На рынке труда почти исчез спрос на продавцов и официантов, еще недавно самые массовые в стране профессии. Экономия бюджета оказалась бумажной. В стране продолжают снижаться поступления в казну. Итоги туристического сезона 2010 года вряд ли окажутся лучше результатов 2009 года. Грецию, вероятно, ожидают новые меры шоковой экономии.

В июне пришла очередь Испании лечить «греческую болезнь» под страхом изгнания из «объединенной Европы». Со временем меры жесткой экономии, обваливающие реальные доходы трудящихся, могут найти применение почти повсеместно. Однако если взлет процентов по греческим бумагам обрадовал многих, то итоговое обнищание потребителей ЕС (второго после США рынка на планете) станет ударом для массы компаний. Немало пострадают иностранные поставщики товаров. Однако как еще власти Евросоюза могут поддержать свои монополии, одновременно удешевив производство и услуги, а также обеспечив выигрыши биржевым игрокам? Фактически, в Западной Европе с местной спецификой применяется американский план «спасения экономики». Страны ЕС в 2008 году отставали от США в развитии кризиса. Но отставание это было временным и объяснялось зависимым положением экономики Евросоюза от национального хозяйства США.

В России, Казахстане, постсоветских странах Восточной Европы и других периферийных государствах уже разворачивается своя политика бюджетной экономии. По радикальности она превосходит греческий курс «спасения страны». G20 было, что обсуждать на последней встрече. Спекулянты недвусмысленно предъявили свои требования в ходе серии биржевых обвалов. Им необходимо, чтобы государственные финансы покрывали проценты по бумагам, а также могли и дальше обеспечивать поддержку бизнеса. Вопрос о том, пришел ли срок сокращать государственную помощь «экономике» с повестки дня G20 был снят. Триумфальные декларации о новых победах якобы одержанных над глобальным кризисом оказались неуместны.

Майское биржевое падение, а также снижение сырьевых цен показали, что для продолжения банками спекуляций нужна дополнительная государственная подпитка и гарантии ее продолжения. Сами по себе дефициты бюджетов и национальные долги не имеют катастрофического значения для экономик. Они важны прежде всего для спекулятивных капиталов, играющих на этой почве.

Цены на нефть и металлы росли весь 2009 год. С приходом 2010 года обнаружилась пробуксовка. В апреле наметился перелом. Цены на алюминий обрушились к началу июня с 2450 до 1930 долларов за тонну. Нефть подешевела с 89 до 70-74 долларов за баррель. Интересной была судьба меди: с 8000 она опустилась до 6000 долларов за тонну. Никель рухнул с 27300 до 18000 долларов за тонну. Встречи глав правительств и министров финансов G20 проходили на неприятном фоне торговых обвалов. Деловая пресса констатировала приход «второй волны» кризиса, а вовсе не его полное завершение. Вывод G20 оказался таков: экономить казенные деньги и помогать корпорациям. Никаких новых мер G20 не предложила, что означало лишь сохранение прежней практики.

Британские власти пугают общественность неподъемным долгом страны и чрезмерным дефицитом бюджета (11% ВВП). Правительство Германии напоминает гражданам, что немцы тоже должны экономить. В России власти также стремятся высвободить средства для помощи бизнесу. Предусмотрена коммерциализация всей социальной сферы. Конгресс США выделяет еще 200 млрд. долларов на поддержку частного сектора. G20 и все неолиберальные правительства услышали призыв корпораций: поддержку компаний сворачивать нельзя, это чревато обострением кризиса. Но пределы курса субсидирования крупного бизнеса за счет трудящихся лежат в реальной экономике. Даже если дружные меры правительств планеты смогут отсрочить крушение спекуляций, оно неминуемо случится в результате разрушения потребительских рынков. Кризис все равно перейдет в фазу депрессии. Но она окажется значительно глубже, чем могла бы быть, допусти приверженцы «свободного рынка» естественное развитие спада.

Но если курс бюджетной экономии при наращивании субсидирования бизнеса легко объясним, то с природой кризиса все не так просто. Возможно ли его преодоление по рецептам G20, МВФ и ЕС, в чем повсеместно уверяют общественность?

9 июня 2008 года Институт глобализации и социальных движений представил Доклад «Кризис глобальной экономики и Россия». В нем мы предупредили о необычности кризиса, его большой продолжительности и неизбежном крахе неолиберальной модели капитализма. Длительность и глубина кризиса обуславливались его системностью. Но он также являлся циклическим: подобные кризисы регулярно имели место с конца XVIII века каждые 25-35 лет и отличались от классических кризисов перепроизводства более сложным преодолением, зачастую требующим социальных революций. Всякий раз было необходимо расширение мирового рынка, географического или внутреннего - заключенного в старых границах. Последнее неизбежно было сопряжено с научно-техническими революциями и развитием транспорта. Однако с переходом капитализма в монополистическую фазу перевороты в технике стали все более происходить в годы экономических бедствий, а не накануне их. Острота больших кризисов в XX веке возросла.

Торжество неолиберализма с его неприятием всего внерыночного еще более обессилило систему капитализма. Финансируемая государством наука и образование были объявлены бюджетной обузой. Избыток дешевой рабочей силы в слаборазвитых странах позволял отказаться от технического перевооружения многих производств. Чудовищным оказался застой в энергетике. Повышение стоимости углеводородов стало одним из факторов, ускоривших приход кризиса 2008 года. Помогли его началу и спекуляции. Но вместо удешевления энергоресурсов или даже начала новой революции в энергетике, произошло возрождение спекуляций. Если кейнсианское регулирование оказалось не в силах побороть системный кризис 1970-х годов, то неолиберальное регулирование вернуло кризис на стартовые позиции.

Было бы странно ожидать от G20, совещания неолиберальных лидеров, реальных рецептов преодоления кризиса. Проблема не в разобщенности G20, а в ее идейно-практическом единстве. Не сломав его трудно ожидать преодоления кризиса. Впереди еще основное промышленное падение, которое повлечет за собой новый крах спекуляций. Именного его пытаются предотвратить мировые лидеры. Но в общей ориентации на внешний сбыт товаров правительства забывают, что сообща разрушают мировой рынок, поскольку ослабляют потребителей в своих странах.

G20 молчит о природе мирового кризиса. Правительства объединенные в этом ортодоксальном блоке легко идут на уступки банкам-спекулянтам, но дают жесткий отпор социальным протестам. G20, как и весь корпоративный мир, ждет окончания глобального кризиса, словно это стихийное бедствие, а не детище их политики. Но для будущего его завершения потребуется новая общественная среда и слом всей неолиберальной модели. Поэтому для государств G20 борьба с кризисом неприемлема. Остается ждать катастрофы.

Прыг: 01 02 03 04 05 06 07 08 09 10
Скок: 10